Игорь БЛАЖКОВ: «Новая музыка — это продолжение дороги, проложенной классикой»
Известный украинский дирижер отметил 75-летний юбилей и готовит концерты в Киеве и Львове
Границы профессиональных интересов маэстро простираются от исследования и пропаганды старинной западноевропейской музыки до украинского и мирового авангарда ХХ века. Игорь Иванович — коренной киевлянин. В 1959 г. он закончил Киевскую консерваторию (класс Александра Климова), затем аспирантуру в Ленинграде, где его педагогом стал Евгений Мравинский. На протяжении многих лет Блажков возглавлял ведущие украинские оркестры — Государственный симфонический и Киевский камерный, а в 1983-м создал при Союзе композиторов Украины уникальный для того времени коллектив — камерный оркестр Perpetuum mobile… С 2002 года Игорь Иванович живет в немецком Потсдаме, но контакт с родиной не порывает. Для издательства «Дух и литера» подготовил книгу воспоминаний о своей первой жене — музыковеде Галине Мокреевой, которая скоро выйдет в печать.
Юбилей Игорь Блажков отметит в Украине: концертом из произведений Андрея Волконского в Национальной филармонии (9 ноября), а также участием во львовском Фестивале дирижерского искусства памяти Николая Колессы (4 декабря).
В беседе с «Днем» Игорь Иванович коснулся самых интересных страниц своей творческой биографии и обсудил принципиальные моменты дирижерской профессии. Так случилось, что этой осенью исполняется десять лет с момента передачи нотной коллекции Берлинской певческой академии Германии. Собственно, с работы дирижера с этой уникальной коллекцией и начался наш разговор.
— Игорь Иванович, вы один из первых обнаружили «шкафы с Бахом» в библиотеке Киевской консерватории. Спустя десять лет после передачи архива Берлинской певческой академии Германии хочется выяснить, что на самом деле происходило с этой огромнейшей и ценнейшей нотной коллекцией?
— Будучи студентом, в старом корпусе консерватории я заметил, что некоторым профессорам выносили странные рукописные ноты. Они их тут же перелистывали и возвращали. Не помню, чтобы кто-то попытался с ними поработать — расшифровать, свести в партитуру, исполнить… Видимо, отпугивала сложность работы со старинными рукописными источниками, ведь для этого желательно иметь опыт и определенные знания…
— Но ведь и у вас этого опыта, наверняка, не было, но вы взялись!
— Это не совсем так. Вскоре после окончания Киевской консерватории я уехал в Ленинград. И там у меня появился большой интерес к старинной музыке. В Ленинград приезжали западные ансамбли, а мой друг Андрей Волконский давал концерты клавесинной музыки. Он иногда привозил с собой певицу Лидию Давыдову. Например, Шютца я впервые услышал в исполнении Давыдовой и Волконского. Потом появился ансамбль старинной музыки «Мадригал». В ту пору в Ленинграде жили два коллекционера пластинок, которые собирали только старинную музыку, — Пешков и Лихачев. Я бывал у них. Старичок Пешков переписал мне мотет «Beatus vir» Монтеверди и ораторию «Иевфай» Кариссими для солистов, хора и оркестра. Я очень увлекся этими сочинениями и позже исполнил их. А второй коллекционер, Лихачев, — человек с очень интересной судьбой, переводчик романской литературы (существует его блестящий перевод «Цветов зла» Бодлера). Он поддерживал отношения со своими зарубежными коллегами, которые присылали ему пластинки. Постепенно я «зарылся» в фонды библиотек. Изучил уникальное собрание Ленинградской филармонии — собственно говоря, бывшую Придворную библиотеку, для которой выписывалось все, что появлялось на Западе: собрания сочинений Баха, Генделя, Шютца, Рамо и многих других. Потом я занялся библиотекой им. Салтыкова-Щедрина, в ее музыкальном отделе нашел фантастическое нотное собрание князей Юсуповых, а в отделе рукописей наткнулся на фонд аббата Сантини, где обнаружил ораторию «Иевфай» Кариссими, подготовил ее к исполнению и записал. Кстати, год назад в Москве вышел диск с этой записью. Знаете, когда я возвратился в Киев, подобная работа уже не представляла для меня особого труда. Поэтому к коллекции Берлинской певческой академии я уже подошел во всеоружии.
— А как же тексты на всех европейских языках? Языки вы учили попутно или знали до этого?
— Если речь шла о евангелическом тексте, то просто брал лютеровскую Библию и находил там соответствующий отрывок. Немецкий готический шрифт я еще кое-как могу прочесть, но, оказывается, существует и письменный готический! Вот там черт ногу сломит… В таких случаях мне очень помогала Тамара Сергеевна Калустян — подтекстовать и расшифровать. В Киеве она окончила немецкую школу, которая находилась в двухэтажном здании на углу улиц Обсерваторной и Воровского (кстати, в этом доме позже находилась 24-я средняя школа, в которой и я учился). Потом, когда между СССР и Германией осложнились отношения, немецкую школу закрыли, а всех учителей расстреляли…
— Скажите, коллекция Берлинской певческой академии находилась в свободном доступе и с ней беспрепятственно могли работать музыканты?
— Конечно! Проблема только в том, что музыканты в своей массе — народ инертный. Сколько я встречал старых печатных изданий, шедевров старинной музыки, в частности барочной, — лежат, никому не нужные!
— Но если государство не держало эту коллекцию под жестким контролем, если до нее, по сути, никому не было дела, тогда с чем связан ее переезд в 1973 году из консерватории в Центральный государственный архив-музей литературы и искусства?
— Когда я только начинал работать с коллекцией, одна из сотрудниц библиотеки говорила, что все это — архивные материалы, для хранения которых в консерватории нет условий (сухость, жара). Там, мол, все трескается, ломается, пересыхает, уничтожается! Поэтому, когда в Киеве был создан архив-музей, консерватория проявила инициативу, чтобы немецкую коллекцию забрали туда. И действительно, для ее хранения на новом месте были созданы идеальные условия. Это не был «закрытый» фонд. Единственное, о чем меня попросил директор архива Николай Крячок, не говорить и не писать, где именно находятся эти материалы. Боялись, что наши власти могут просто взять и вернуть все документы ГДР, с которой на то время были очень хорошие отношения. В то время в Польше (в одном из монастырей) нашли автограф «Волшебной флейты» Моцарта. Так секретарь компартии Польши Эдвард Герек торжественно передал эту рукопись Эрику Хонеккеру. Поэтому в архиве посчитали, что при определенном политическом раскладе (если бы какая-то делегация из ГДР приехала в Киев) могли бы взять и преподнести в подарок коллекцию Певческой академии. Я, кстати, настаивал на создании страхового фонда: настолько ценное собрание надо было продублировать, ведь всякое может случиться. Но в тот момент на это не нашлось денег…
— По одной из легенд, немецкие исследователи вычислили местонахождение потерянного архива именно по программам ваших концертов…
— Нет, все было иначе. На тот момент архивной системой Украины руководил Руслан Пыриг. К нему часто приезжала американка Патриция Кеннеди Гримстед, довольно известная в среде архивных работников. Можно предположить, что в один из ее приездов в Киев кто-то из сотрудников архива-музея по доброте душевной рассказал ей о знаменитом фонде № 441. Она поделилась информацией с Кристофом Вольфом, известным немецко-американским баховедом, который уже давно разыскивал эту коллекцию. И, если не ошибаюсь, в 1998 г. они все вместе — Гримстед, Вольф и директор Архива Баха в Лейпциге Ханс Йоахим Шульце — появились в Киеве. Тогда же Вольф начал выступать со своими «сенсационными» заявлениями о «невероятном открытии»…
— С моей подачи выпускница теоретического факультета Киевской консерватории Ирина Терехова защитила диплом по симфониям Карла Филиппа Эмануэля Баха. Ряд сочинений я скопировал для своего большого друга в Москве, профессора по классу альта Игоря Богуславского, и он их включал в программы своих концертов. Для вдовы Мравинского, флейтистки Александры Вавилиной, переснимал флейтовые сочинения, которые она использовала в своей педагогической практике.
— Когда только начался ажиотаж вокруг коллекции, вы настаивали на создании в Киеве центра по ее изучению. Но уже в немецко-русском фильме Татьяны Фрумкис, снятом до реституции коллекции, вы говорите, что ее место — в Германии. Как это понимать?
— Сначала я усиленно прорабатывал первый вариант — делал заявления, писал письма «в верха», чтобы коллекцию не отдавать, а создать на ее базе международный научный центр. Для Киева это был бы идеальный вариант, благодаря этому автоматически поднялся бы уровень отечественного музыковедения. Но потом начались всякие «торговые» дела, мне вообще перекрыли доступ к коллекции. И тогда я поменял свою позицию. Если эти ноты Украине нужны только для того, чтобы «торговать» ими, то пусть лучше коллекция поедет в Германию.
— Есть две причины. Один момент — это вражда между двумя Берлинскими певческими академиями — Западного и Восточного Берлина. Юридически обе являются собственниками коллекции и обе претендуют на нее. Объединяться они не хотят, потому что в Восточном Берлине очень сильный хор, а в Западном — слабый. Показательная ситуация сложилась с оперой «Дочь Монтесумы» Вивальди. Ее должны были исполнить на фестивале в Голландии. Все подготовили, пустили рекламу, но какая-то из двух Берлинских певческих академий обратилась в суд, и исполнение запретили.
— Да, все хранится в музыкальном отделе Staats Bibliothek zu Berlin, потому что другого помещения попросту нет. В 2000 г. обе Певческие академии обращались в правительство с просьбой вернуть им довоенное помещение, в котором находится Театр имени Максима Горького. Им отказали, потому что этот театр очень высоко котируется в Германии, не выбрасывать же его на улицу! Когда-то в этом зале с удивительной акустикой выступали Лист и Паганини, в ХХ веке — все ведущие виртуозы мира, включая Владимира Горовица. Они не хотели играть в Берлинской филармонии, только в этом зале. Но после Второй мировой войны помещение перестроили под театр, концертный зал как таковой был уничтожен.
Когда в 2000 г. меня пригласили выступить в Берлинской филармонии, то предполагалось, что покажу именно сочинения из киевской части нотной коллекции Певческой академии. Дирижировал я Deutsche Symphonie Orchester, который является оркестром Берлинского радио, в прошлом — Западноберлинского. Контакты были хорошие, намечалось продолжение сотрудничества. Но когда я в 2002 году окончательно переехал в Германию, руководство оркестра поменялось, и теперь меня там никто не знает. Оркестранты в оркестрах Германии, кстати, тоже меняются очень часто — контракт заключается всего на четыре года, после чего объявляется новый конкурс на это место. Я запомнил оркестрантов, с которыми мне пришлось поработать. И вот теперь, когда смотрю выступления этого оркестра по телевизору, вижу совершенно другие лица…
Источник: